1
Время-
вещь
необычайно длинная,-были времена-
прошли былинные.Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.Телеграммой
лети,
строфа!Воспаленной губой
припади
и попейиз реки
по имени — «Факт».Это время гудит
телеграфной струной,это
сердце
с правдой вдвоем.Это было
с бойцами,
или страной,или
в сердце
было
в моем.Я хожу,
чтобы, с этою
книгой побыв,из квартирного
миркашел опять
на плечах
пулеметной пальбы,как штыком,
строкой
просверкав.Чтоб из книги,
через радость глаз,от свидетеля
счастливого,-в мускулы
усталые
лиласьстроящая
и бунтующая сила.Этот день
воспевать
никого не наймем.Мы
распнем
карандаш на листе,чтобы шелест страниц,
как шелест знамен,надо лбами
годов
шелестел.2
«Кончайте войну!
Довольно!
Будет!
В этом
голодном году —невмоготу.
Врали:
«народа-
свобода,
вперед,
эпоха, заря…»-и зря.
Где
земля,
и где
закон,
чтобы землю
выдать
к лету? —Нету!
Что же
дают
за февраль,
за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? —Шиш.
На шее
кучей
Гучковы,
черти,
министры,
Родзянки…Мать их за ноги!
Власть
к богатым
рыло
воротит —
чего
подчиняться
ей?!.Бей!!»
То громом,
то шепотом
этот ропотсползал
из Керенской
тюрьмы-решета.в деревни
шел
по травам и тропам,в заводах
сталью зубов скрежетал.Чужие
партии
бросали швырком.— На что им
сбор
болтунов дался?! —И отдавали
большевикамгроши,
и силы,
и голоса.До самой
мужичьей
земляной башкидокатывалась слава,-
лилась
и слыла,что есть
за мужиков
какие-то
«большаки»— у-у-у!
Сила! —3
Царям
дворец
построил Растрелли.Цари рождались,
жили,
старели.Дворец
не думал
о вертлявом постреле,не гадал,
что в кровати,
царицам вверенной,раскинется
какой-то
присяжный поверенный.От орлов,
от власти,
одеял и кружевцаголова
просяжного поверенного
кружится.Забывши
и классы
и партии,идет
на дежурную речь.Глаза
у него
бонапартьии цвета
защитного
френч.Слова и слова.
Огнесловая лава.Болтает
сорокой радостной.Он сам
опьянен
своею славойпьяней,
чем сорокаградусной.Слушайте,
пока не устанете,как щебечет
иной адъютантик:«Такие случаи были —
он едет
в автомобиле.Узнавши,
кто
и который, —толпа
распрягла моторы!Взамен
лошадиной силысама
на руках носила!»В аплодисментном
плескепремьер
проплывет
над Невским.и дамы,
и дети-пузанчикикидают
цветы и розанчики.Если ж
с безработы
загрустится,сам
себя
уверенно и быстроназначает-
то военным,
то юстиции,то каким-нибудь
еще
министром.И вновь
возвращается,
сказанув,ворочать дела
и вертеть казну.Подмахивает подписи
достойно
и старательно.«Аграрные?
Беспорядки?
Ряд?Пошлите,
этот,
как его,-
карательныйотряд!
Ленин?
Большевики?
Арестуйте и выловите!Что?
Не дают?
Не слышу без очков.Кстати…
об его превосходительстве…
Корнилове…Нельзя ли
сговориться
сюда
казачков?!.Их величество?
Знаю.
Ну да!..И руку жал.
Какая ерунда!Императора?
На воду?
И черную корку?При чем тут Совет?
Приказываю
туда,в Лондон,
к королю Георгу».Пришит к истории,
пронумерован
и скреплен,и его
рисуют-
и Бродский и Репин.4
Петербургские окна.
Синё и темно.Город
сном
и покоем скован.НО
не спит
мадам Кускова.Любовь
и страсть вернулись к старушке.Кровать
и мечты
розоватит восток.Ее
волос
пожелтелые стружкипричудливо
склеил
слезливый восторг.С чего это
девушка
сохнет и вянет?Молчит…
но чувство,
видать, велико.Ее
утешает
усатая няня,видавшая виды,-
Пе Эн Милюков.«Не спится, няня…
Здесь так душно…Открой окно
да сядь ко мне».— Кускова,
что с тобой?-
«Мне скушно…Поговорим о старине».
— О чем, Кускова?
Я,
бывало,хранила
в памяти
немалостаринных былей,
небылиц —и про царей
и про цариц.И я б,
с моим умишком хилым,-короновала б
Михаила.чем брать
династию
чужую…Да ты
не слушаешь меня?!-«Ах, няня, няня,
я тоскую.Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
я рыдать готова…»— Господь помилуй
и спаси…Чего ты хочешь?
Попроси.Чтобы тебе
на нас
не дуться,дадим свобод
и конституций…Дай
окроплю
речей водоюгорящий бунт…-
«Я не больна.Я…
знаешь, няня…
влюблена…»— Дитя мое,
господь с тобою!-И Милюков
ее
с мольбойкрестил
профессорской рукой.— Оставь, Кускова,
в наши леталюбить
задаром
смысла нету.-«Я влюблена».-
шептала
сновав ушко
профессору
она.— Сердечный друг,
ты нездорова.-«Оставь меня,
я влюблена».— Кускова,
нервы,-
полечись ты…-«Ах няня,
он такой речистый…Ах, няня-няня!
няня!
Ах!Его же ж
носят на рукахА как поет он
про свободу…Я с ним хочу,-
не с ним,
так в воду».Старушка
тычется в подушку,и только слышно:
» Саша!-
Душка!»Смахнувши
слезы
рукавом,взревел усатый нянь:
-В кого?Да говори ты нараспашку!-
«В Керенского…»
-В какого?
В Сашку?-И от признания
такоголицо
расплылось
Милюкова.От счастия
профессор ожил:— Ну, это что ж-
одно и то же!При Николае
и при Сашемы
сохраним доходы наши.-
Быть может,
на брегах Невыподобных
дам
видали вы?5
Звякая
шпорами
довоенной выковки,аксельбантами
увешанные до пупов,говорили-
адъютант
(в «Селекте» на Лиговке)и штанс-капитан
Попов.«Господин адъютант,
не возражайте,
не дам,-скажите,
чего еще
поджидаем мы?Россию
жиды
продают жидам,и кадровое
офицерство
уже под жидами!Вы, конешно,
профессор,
либерал,но казачество,
пожалуйста,
оставьте в покое.Например,
мое положенье беря,это…
черт его знает, что это такое!Сегодня с денщиком:
ору ему
-эй,наваксь
щиблетину,
чтоб видеть рыло в ней!-И конешно-
к матушке,
а он м е н я
к м о е й,к матушке,
к свет
к Елизавете Кирилловне!»«Нет,
я не за монархию
с коронами,
с орлами,НО
для социализма
нужен базис.Сначала демократия,
потом
парламент.Культура нужна.
А мы-
Азия-с!Я даже-
социалист.
Но не граблю,
не жгу.Разве можно сразу?
Конешно, нет!Постепенно,
понемногу,
по вершочку,
по шажку,сегодня,
завтра,
через двадцать лет.А эти?
От Вильгельма кресты да ленты.В Берлине
выходили
с билетом перронным.Деньги
штаба-
шпионы и агенты.В Кресты бы
тех,
кто ездит в пломбированном!»«С этим согласен,
это конешно,этой сволочи
мало повешено».«Ленина,
который
смуту сеет,председателем,
што ли,
совета министров?Что ты?!
Рехнулась, старушка Рассея?Касторки прими!
Поправьсь!
Выздоровь!Офицерам-
Суворова,
Голенищева-Кутузоваблагодаря
политикам ловкимбыть
под началом
Бронштейна бескартузого,какого-то
бесштанного
Лёвки?!Дудки!
С казачеством
шутки плохи-повыпускаем
им
потроха…»И все адъютант
-ха да хи-Попов
-хи да ха.-«Будьте дважды прокляты
и трижды поколейте!Господин адъютант,
позвольте ухо:их
…ревосходительство
…ерал Каледин,с Дону,
с плеточкой,
извольте понюхать!Его превосходительство…
Да разве он один?!Казачество кубанское,
Днепр,
Дон…»И все стаканами-
дон и динь,и шпорами-
динь и дон.Капитан
упился, как сова.Челядь
чайники
бесшумно подавала.А в конце у Лиговки
другие словаподымались
из подвалов.«Я,
товарищи,-
из военной бюры.Кончили заседание-
тока-тока.Вот тебе,
к маузеру,
двести бери,а это-
сто патронов
к винтовкам.Пока соглашатели
замазывали рты,подходит
казатчина
и самокатчина.Приказано
питерцам
идти на фронты,а сюда
направляют
с Гатчины.Вам,
которые
с Выборгской стороны,вам
заходить
с моста Литейного.В сумерках,
тоньше
дискантовой струны,не галдеть
и не делать
заведенья питейного.Я
за Лашевичем
беру телефон,-не задушим,
так нас задушат.Или
возьму телефон,
или вониз тела
пролетарскую душу.С а м
приехал,
в пальтишке рваном,-ходит,
никем не опознан.Сегодня,
говорит,
подыматься рано.А послезавтра-
поздно.Завтра, значит.
Ну, не сдобровать им!Быть
Керенскому
биту и ободрану!Уж мы
подымем
с царёвой кроватиэту
самую
Александру Федоровну».6
Дул,
как всегда,
октябрь
ветрамикак дуют
при капитализме.За Троицкий
дули
авто и трамы,обычные
рельсы
вызмеив.Под мостом
Нева-река,по Неве
плывут кронштадтцы…От винтовок говорка
скоро
Зимнему шататься.В бешеном автомобиле,
покрышки сбивши,тихий,
вроде
упакованной трубы,за Гатчину,
забившись,
улепетывал бывший-«В рог,
в бараний!
Взбунтовавшиеся рабы!..»Видят
редких звезд глаза,окружая
Зимний
в кольца,по Мильонной
из казармнадвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
в думах
о битве и войске,Ильич
гримированный
мечет шажки,да перед картой
Антонов с Подвойскимвтыкают
в места атак
флажки.Лучше
власть
добром оставь,никуда
тебе
не деться!Ото всех
идут
заставк Зимнему
красногвардейцы.Отряды рабочих,
матросов,
голи-дошли,
штыком домерцав,как будто
руки
сошлись на горле,холёном
горле
дворца.Две тени встало.
Огромных и шатких.Сдвинулись.
Лоб о лоб.И двор
дворцовый
руками решеткистиснул
торс
толп.Качались
две
огромных тениот ветра
и пуль скоростей,-да пулеметы,
будто
хрустеньеломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
«В политику…
начали…
баловаться…Куда
против нас
бочкаревским дурам?!Приказывали б
на штурм».Но тень
боролась,
спутав лапы,-и лап
никто
не разнимал и не рвал.Не выдержав
молчания,
сдавался слабый-уходил
от испуга,
от нерва.Первым,
боязнью одолен,снялся
бабий батальон.Ушли с батарей
к одиннадцатимихайловцы или константиновцы…
А Керенский-
спрятался,
попробуй
вымань его!Задумывалась
казачья башка.И
редели
защитники Зимнего,как зубья
у гребешка.И долго
длилось
это молчанье,молчанье надежд
и молчанье отчаянья.А в Зимнем,
в мягких мебеляхс бронзовыми выкрутами,
сидят
министры
в меди блях,и пахнет
гладко выбритыми.На них не глядят
и их не слушают-они
у штыков в лесу.
Они
упадут
переспевшей грушею,как только
их
потрясут.Голос-редок.
Шепотом,
знаками.— Керенский где-то?-
— Он?
За казаками.-И снова молча
И только
под вечер:— Где Прокопович?-
— Нет Прокоповича.-
А из-за Николаевского
чугунного моста,
как смерть,
глядит
неласковаяАвроровых
башен
сталь.И вот
высоко
над воротникомподнялось
лицо Коновалова.Шум,
который
тек родником,теперь
прибоем наваливал.Кто длинный такой?..
Дотянуться смог!По каждому
из стекол
удары палки.Это-
из трехдюймовокшарахнули
форты Петропавловки.А поверху
город
как будто взорван:бабахнула
шестидюймовка Авророва.И вот
еще
не успела онарассыпаться,
гулка и грозна,-над Петропавловской
взвился
фонарь,восстанья
условный знак.— Долой!
На приступ!
Вперед!
На приступ!-Ворвались.
На ковры!
Под раззолоченный кров!Каждой лестницы
каждый выступбрали,
перешагивая
через юнкеров.Как будто
водою
комнаты полня,текли,
сливались
над каждой потерей,и схватки
вспыхивали
жарче полдняза каждым диваном,
у каждой портьеры.По этой
анфиладе,
приветствиями оранноймонархам,
несущим
короны-клады,-бархатными залами,
раскатистыми коридорамигремели,
бились
сапоги и приклады.Какой-то
смущенный
сукин сын,а над ним
путиловец-
нежней папаши:«Ты,
парнишка,
выкладывай
ворованные часы-часы теперича наши!»
Топот рос
и тех
тринадцатьсгреб,
забил,
зашиб,
затыркал.Забились
под галстук-
за что им приняться?-Как будто
топор
навис над затылком.За двести шагов…
за тридцать…
за двадцать…Вбегает
юнкер:
«Драться глупо!»Тринадцать визгов:
-Сдаваться!
Сдаваться!-А в двери —
бушлаты,
шинели,
тулупы…И в эту
тишину
раскатившийся всластьбас,
окрепший
над реями рея:«Которые тут временные?
Слазь!Кончилось ваше время».
И один
из ворвавшихся,
пенснишки тронув,объявил,
как об чем-то простом
и несложном:«Я,
председатель реввоенкомитета
Антонов,Временное
правительство
объявляю низложенным».А в Смольном
толпа,
растопырив груди,покрывала
песней
фейерверк сведений.Впервые
вместо:
-и это будет…-пели:
-и это есть
наш последний…-До рассвета
осталось
не больше аршина,-руки
лучей
с востока взмолены.Товарищ Подвойский
сел в машину,сказал устало:
«Кончено…
в Смольный».Умолк пулемет.
Угодил толков.Умолкнул
пуль
звенящий улей.Горели,
как звезды,
грани штыков,бледнели
звезды небес
в карауле.Дул,
как всегда,
октябрь ветрами.Рельсы
по мосту вызмеив,гонку
свою
продолжали трамыуже —
при социализме.7
В такие ночи,
в такие дни,в часы
такой порына улицах
разве что
однипоэты
и воры.Сумрак
на мир
океан катнул.Синь.
Над кострами —
бур.Подводной
лодкой
пошел ко днувзорванный
Петербург.И лишь
когда
от горящих вихровшатался
сумрак бурый,опять вспоминалось:
с боков
и с верховнепрерывная буря.
На воду
сумрак
похож и так-бездонна
синяя прорва.А тут
еще
и виденьем китатуша
Авророва.Огонь
пулеметный
площадь остриг.Набережные-
пусты.И лишь
хорохорятся
кострыв сумерках
густых.И здесь,
где земля
от жары вязка,с испугу
или со льда,ладони
держа
у огня в языках,греется
солдат.Солдату
упал
огонь на глаза,на клок
волос
лег.Я узнал,
удивился,
сказал:«Здраствуйте,
Александр Блок.Лафа футуристам,
фрак старьяразлазится
каждым швом».Блок посмотрел —
костры горят-«Очень хорошо».
Кругом
тонула
Россия Блока…Незнакомки,
дымки северашли
на дно,
как идут
обломкии жестянки
консервов.И сразу
лицо
скупее менял,мрачнее,
чем смерть на свадьбе:«Пишут…
из деревни…
сожгли…
у меня…библиотеку в усадьбе».
Уставился Блок —
и Блокова теньглазеет,
не стенке привстав…Как будто
оба
ждут по водешагающего Христа.
Но Блоку
Христос
являться не стал.У Блока
тоска у глаз.Живые,
с песней
вместо Христа,люди
из-за угла.Вставайте!
Вставайте!
Вставайте!Работники
и батраки.Зажмите,
косарь и кователь,винтовку
в железо руки!Вверх-
флаг!Рвань-
встань!Враг-
ляг!День-
дрянь!За хлебом!
За миром!
За волей!Бери
у буржуев
завод!Бери
у помещика поле!Братайся,
дерущийся взвод!Сгинь-
стар.В пух,
в прах.Бей-
бар!Трах!
тах!Довольно,
довольно,
довольнопокорность
нести
на горбах.Дрожи,
капиталова дворня!Тряситесь,
короны,
на лбах!Жир
ёжь
страх
плах!Трах!
тах!Тах!
тах!Эта песня,
перепетая по-своему,доходила
до глухих крестьян-и вставали села,
содрогая воем,по дороге
топоры крестя.Но-
жи-
чком
на
месте чиклю-
то-
го
по-
мещика.Гос-
по-
дин
по-
мещичек,со-
би-
райте
вещи-ка!До-
шло
до поры,вы-
хо-
ди,
босы,вос-
три
топоры,подымай косы.
Чем
хуже
моя Нина?!Ба-
рыни сами.
Тащь
в хату
пианино,граммофон с часами!
Под-
хо-
ди-
те, орлы!Будя-
пограбили.Встречай в колы,
провожай
в грабли!Дело
Стеньки
с Пугачевым,разгорайся жарче-ка!
Все
поместья
богачевыразметем пожарчиком.
Под-
пусть
петуха!Подымай вилы!
Эх,
не
потухай,-пет-
тух милый!Черт
ему
теперь
родня!Головы-
кочаном.Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
«Эх, яблочко,
цвета ясного.Бей
справа
белаво,слева краснова».
Этот вихрь,
от мысли до курка,и постройку,
и пожара дымприбирала
партия
к рукам,направляла,
строила в ряды.8
Холод большой.
Зима здорова.Но блузы
прилипли к потненьким.Под блузой коммунисты.
Грузят дрова.На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
хотя
уйтиимеем
все права.В н а ш и вагоны,
на н а ш е м пути,н а ш и
грузим
дрова.Можно
уйти
часа в два,-но м ы —
уйдем поздно.Н а ш и м товарищам
н а ш и дрованужны:
товарищи мерзнут.Работа трудна,
работа
томит.За нее
никаких копеек.Но м ы
работаем,
будто м ыделаем
величайшую эпопею.Мы будем работать,
все стерпя,чтоб жизнь,
колёса дней торопя,бежала
в железном маршев н а ш и х вагонах,
по н а ш и м степям,в города
промерзшие
н а ш и.«Дяденька,
что вы делаете тут?столько
больших дядей?»— Что?
Социализм:
свободный трудсвободно
собравшихся людей.9
Перед нашею
республикой
стоят богатые.
Но как постичь ее?И вопросам
разнедоуменным
нет числа:что это
за нация такая
«социалистичья»,и что это за
«соци-
алистическое отечество»?«Мы
восторги ваши
понять бессильны.Чем восторгаются?
Про что поют?Какие такие
фрукты-апельсинырастут
в большевицком вашем
раю?Что вы знали,
кроме хлеба и воды,-с трудом
перебиваясь
со дня на день?Т а к о г о отечества
т а к о й дымразве уж
н а с т о л ь к о приятен?За что вы
идете,
если велят-
«воюй»?Можно
быть
разорванным бомбищей,можно
умереть
за землю за с в о ю,но как
умирать
за общую?Приятно
русскому
с русским обняться,-но у вас
и имя
«Р о с с и я»
утеряно.Что это за
отечество
у забывших об нации?Какая нация у вас?
Коминтерна?Жена,
да квартира,
да счет текущий-вот это-
отечество,
райские кущи.Ради бы
вот
такого отечествамы понимали б
и смерть
и молодечество».Слушайте,
национальный трутень,-день наш
тем и хорош, что труден.Эта песня
песней будетнаших бед,
побед,
буден.10
Политика-
проста.
Как воды глоток.Понимают
ощерившие
сытую пасть,что если
в Россиях
увязнет коготок,всей
буржуазной птичке-
пропасть.Из «сюртэ женераль»,
из «интеллидженс Сервис»,«дефензивы»
и «сигуранцы»выходит
разная
сволочь и стерва,шьет
шинели
цвета серого,бомбы
кладет
в ранцы.Набились в трюмы,
палубы обсели,на деньги
вербовочного агентства.В Новороссийск
плывут из Марселя,из Дувра
плывут к Архангельску.С песней,
с виски,сыты по-свински.
Килями
вскопаныводы холодные.
Смотрят
перископамилодки подводные.
Плывут крейсера,
снаряды соря.
И
миноносцы
с минами носятся.
А
поверх
всехс пушками
чудовищной длиннотысверх-
дредноуты.Разными
газами
воняя гадко,тучи
пропеллерами выдрав,с авиоматки
на авиоматкупе-
ре-
пархивают «гидро».Послал
капитал
капитанов ученых.Горло
нащупали
и стискивают.Ткнешься
в Белое,
ткнешься
в Черное,в Каспийское,
в Балтийское,-куда
корабль
ни тычется,конец
катаниям.Стоит
морей владычица,бульдожья
Британия.Со всех концов
блокады кольцо
и пушки
смотрят в лицо.— Красным не нравится?
Им
голодно?Рыбкой
наедитесь,
пойдя
на дно. —А кому
на суше
грабить охота,те
с кораблей
сходили пехотой.— На море потопим,
на суше
потопаем. —Чужими
руками
жар гребя,дым
отечества
пускают
пострелины-выставляю
впереди
одураченных
ребят,баронов
и князей недорасстрелянных.Могилы копайте,
гроба копите-
Юденича
ратипрут
на Питер.В обозах
еды вкуснятся,консервы-
пуд.Танков
гусеницына Питер
прут.От севера
идет
адмирал Колчак,сибирский
хлеб
сапогом толча.Рабочим на расстрел,
поповнам на утехи,с ним идут
голубые чехи.Траншеи,
машинами выбранные,саперами
Крым перекопан, —Врангель
крупнокалибернымиорудует
с Перекопа.Любят
полковников
сантиментальные леди.Полковники
любят
поговорить на обеде.— Я
иду, мол
(прихлебывает виски),а на меня
десяток
чудовищ
большевицких.Раз-одного,
другого-
ррраз, —кстати,
как дэнди,
и девушку спас. —Леди,
спросите
у мерина сивого-он
как Мурманск
разизнасиловал.Спросите,
как-Двина-река,
кровью
крашенная,трупы
вытая,с кладью
страшноюшла
в Ледовитый.
Как храбрецы
расстреливали кучейкоммуниста
одного,
да и тот скручен.Как офицера
его величествабежали
от выстрелов,
берег вычистя.Как над серыми
хатами
огненные перьяи руки
холёные
туго
у горл.Но…
«итс э лонг уэй
ту Типерери,итс э лонг уэй
ту го!»На первую
республику
рабочих и крестьян,сверкая
выстрелами,
штыками блестя,гнали
армии,
флоты катилибогатые мира,
и эти
и те…Будьте вы прокляты,
прогнившие
королевства и демократии,со своими
подмоченными
«фратэрнитэ» и «эгалитэ»!Свинцовый
льется
на нас
кипяток.Одни мы-
и спрятаться негде.«Янки
дудль
кип ит об,Янки дудль дэнди».
Посреди
винтовок
и орудий голосищаМосква-
островком,
и мы на островке.Мы-
голодные,
мы-
нищие,с Лениным в башке
и с наганом в руке.11
Несется
жизнь,
овеевая,проста,
суха.Живу
в домах Стахеева я,теперь
Веэсэнха.Свезли,
винтовкой звякая,богатых
и кассы.Теперь здесь
всякиеи люди
и классы.Зимой
в печурку-пчелкусуют
тома шекспирьи.Зубами
щелкают,-картошка-
пир им.А летом
слушают асфальтс копейками
в окне:-Трансваль,
Трансваль,
страна моя,ты вся
горишь
в огне!-Я в этом
каменном
котлеварюсь,
и эта жизнь-и бег, и бой,
и сон,
и тлен-в домовьи
этажиотражена
от пят
до лба,грозою
омываемая,как отражается
толпаидущими
трамваями.В пальбу
присев
на корточки,в покой
глазами к форточке,чтоб было
видней,я в
комнатенке-лодочке
проплыл
три тыщи дней.12
Ходят
спекулянты
вокруг Главтопа.Обнимут,
зацелуют,
убьют за руп.Секретарши
ответственные
валенками топают.За хлебными
карточками
стоят лесорубы.Много
дела,мало
горя им,фунт
-целый!-первой категории.
Рубят,
липовыйчай
выкушав.
-Мы
не Филипповы,
мы-
привыкши.
Будет обед,
будет
ужин,-белых бы
вон
отбить от ворот.Есть захотелось,
пояс-
потуже,в руки винтовку
и
на фронт.-А
мимо-
незаменимый.
Стуча
сапогом,идет за пайком-
Правление
выдалоурюк
и повидло.Богатые-
ловче,едят
у Зунделовича.Ни щей,
ни каш-бифштекс
с бульоном,хлеб
ваш,полтора миллиона.
Ученому
хуже:фосфор
нужен,масло
на блюдце.
Но,
как назло,
есть революция,
а нету
масла.Они
научные.
Напишут,
вылечат.Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где
хлеб
да мяса,придут
на час к вам.Читает
комиссармандат Луначарского:
«Так…
сахар…
так…
жирок вам.Дров…
березовых…
посуше поленья…и шубу
широкогопотребленья.
Я вас,
товарищ,
спрашиваю в упор.Хотите-
берите
головной убор.Приходит
каждыйс разной блажью.
Берите
пока штоногу
лошажью!»Мех
на глаза,
как баба-яга,
идут
назадна трех ногах.
13
Двенадцать
квадратных аршин жилья.Четверо
в помещении —Лиля,
Ося,
яи собака
Щеник.Шапчонку
взял
оборваннуюи вытащил салазки.
— Куда идешь? —
В уборнуюиду.
На Ярославский.Как парус,
шуба
на весу,воняет
козлом она.В санях
полено везу,забрал
забор разломанныйПолено —
тушею,тверже камня.
Как будто
вспухшееколено
великанье.Вхожу
с бревном в обнимку.Запотел,
вымок.Важно
и чиннострогаю
перочинным.Нож —
ржа.Режу.
Радуюсь.В голове
жарподымает градус.
Зацветают луга,
май
поет
в уши —это
тянется угар
из-под черных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись,
уснули.Приходят
люди,ходят,
будят.Добудились еле —
с углей
угорели.В окно —
сугроб.
Глядит горбат.Не вымерзли покамест?
Морозы
в ночь
идут, скрипятснегами — сапогами.
Небосвод,
наклонившийся
на комнату мою,морем
заката
облит.По розовой
глади
моря,
на юг —тучи-корабли.
За гладь,
за розовую,бросать якоря,
туда,
где березовыедрова
горят.Я
много
в теплых странах плутал.Но только
в этой зимепонятной
стала
мне
теплоталюбовей,
дружб
и семей.Лишь лежа
в такую вот гололедь,зубами
вместе
проляскав —поймешь:
нельзя
на людей жалетьни одеяло,
ни ласку.Землю,
где воздух,
как сладкий морс,бросишь
и мчишь, колеся, —но землю,
с которою
вместе мерз,вовек
разлюбить нельзя.14
Скрыла
та зима,
худа и строга,всех,
кто навек
ушел ко сну.Где уж тут словам!
И в этих
строкахболи
волжской
я не коснусьЯ
дни беру
из ряда дней,что с тыщей
дней
в родне.Из серой
полосы
деньки,их гнали
годы-
водники-не очень
сытенькие,не очень
голодненькие.Если
я
чего написал,если
чего
сказал-тому виной
глаза-небеса,любимой
моей
глаза.Круглые
да карие,горячие
до гари.Телефон
взбесился шалый,в ухо
грохнул обухом:карие
глазища
сжалаголода
опухоль.Врач наболтал-
чтоб глаза
глазели,нужна
теплота,нужна
зелень.Не домой,
не на суп,а к любимой
в гостидве
морковинки
несуза зеленый хвостик.
Я
много дарил
конфект да букетов,но больше
всех
дорогих даровя помню
морковь драгоценную этуи пол-
полена
березовых дров.Мокрые,
тощиепод мышкой
дровинки,чуть
потолщесредней бровинки.
Вспухли щеки.
Глазки-
щелки.Зелень
и ласкивыходили глазки.
Больше
блюдца,смотрят
революцию.Мне
легше, чем всем,-
я
Маяковский.
Сижу
и емкусок
конский.Скрип-
дверь,
плача.Сестра
младшая.-Здравствуй, Володя!
-Здравствуй, Оля!
-завтра новогодие-
нет ли
соли?-Делю,
в ладонях вешающепотку
отсыревшую.Одолевая
снег
и страх,скользит сестра,
идет сестра,бредет
трехверстной Преснеюсолить
картошку пресную.Рядом
морозшел
и рос.
Затевал
щекотку-отдай
щепотку.Пришла,
а соль
не валится-примерзла
к пальцам.За стенкой
шарк:«Иди,
жена,продай
пиджак,купи
пшена».Окно,-
с негоидут
снега,мягка
снегов,тиха
нога.Бела,
голастолиц
скала.Прилип
к скалелесов
скелет.И вот
из-за леса
небу в шальвползает
солнца
вша.Декабрьский
рассвет,
изможденный
и поздний,встает
над Москвой
горячкой тифозной.Ушли
тучик странам
тучным.За тучей
берегомлежит
Америка.Лежала,
лакалакофе,
какао.В лицо вам,
толще
свиных причуд,круглей
ресторанных блюд,из нищей
нашей
земли
кричу:Я
землю
эту
люблю.Можно
забыть,
где и когдапузы растил
и зобы,но землю,
с которой
вдвоем голодал,-нельзя
никогда
забыть!15
Под ухом
самым
лестницаступенек на двести,-
несут
минуты-вестницыпо лестнице
вести.Дни пришли
и топали:-Дожили,
вот вам,-нету
топливбрюхам
заводным.Дымом
небесный
лак помутив,до самой трубы,
до носалокомотив
стоит
в заносах.Положив
на валенки
цветные заплаты,из ворот,
из железного зёва,снова
шли,
ухватясь за лопаты,все,
кто мобилизован.Вышли
за лес,вместе
взялись.Я ли,
вы ли,откопали,
вырыли.И снова
поезд
катитза снежную
скатерть.Слабеет
телобез ед
и питья,носилки сделали,
руки сплетя.
Теперь
запевай,
и домой можно-да на руки
положенопять
обмороженных.Сегодня
на лестнице,
грязной и тусклой,копались
обывательские
слухи-свиньи.Деникин
подходит
к самой,
к тульской,к пороховой
сердцевине.Обулись обыватели,
по пыли печатаютшепотоголосые
кухарочьи хоры.-Будет…
крупичатая!..
пуды непочатые…ручьи-чаи,
сухари,
сахары.Бли-и-и-зко беленькие,
береги керенки!-
Но город
проснулся,
в плакаты кадрованный,-это
партия звала:
«Пролетарий, на коня!»И красные
скачут
на юг
эскадроны-Мамонтова
нагонять.Сегодня
день
вбежал второпях,криком
тишь
порвав,простреленным
легким
часто хрипя,упал
и кончился,
кровав.Кровь
по ступенькам
стекала на пол,стыла
с пылью пополами снова
на пол
каплями
капалаиз-под пули
Каплан.Четверолапые
зашагали,визг
шел
шакалий.Салоп
говорит
чуйке,чуйка
салопу:-Заёрзали
длинноносые щуки!Скоро
всех
слопают!-А потом
топырили
глаза-тарелиныв длинную
фамилий
и званий тропу.Ветер
сдирает
списки расстрелянных,рвет,
закручивает
и пускает в трубу.Лапа
класса
лежит на хищнике-Лубянская
лапа
Че-ка.-Замрите, враги!
Отойдите, лишненькие!Обыватели!
Смирно!
У очага!-Миллионный
класс
вставал за Ильичапротив
белого
чудовища клыкастого,и вливалось
в Ленина,
леча,этой воли
лучшее лекарство.Хоронились
обыватели
за кухни,
за пеленки.-Нас не трогайте-
мы
цыпленки.Мы только мошки,
мы ждем кормежки.
Закройте,
время,
вашу пасть!Мы обыватели-
нас обувайте вы,
и мы
уже
за вашу власть.-А утром
небо-
веча звонница!Вчерашний
день
виня во лжи,расколоколивали
птицы и солнце:жив,
жив,
жив,
жив!И снова дни
чередой заводнойсбегались
и просили.— Идем
за нами —
«еще одноусилье».
От боя к труду-
от труда до атак,-в голоде,
в холоде
и наготедержали
взятое,
да так,что кровь
выступала из-под ногтей.Я видел
места,
где инжир с айвойросли
без труда
у рта моего,-к таким
относишься иначе.Но землю,
которую
завоевали полуживую
вынянчил,где с пулей встань,
с винтовкой ложись,где каплей
льешься с массами,-с такою
землею
пойдешь
на жизнь,на труд,
на праздник
и на смерть!16
Мне
рассказывал
тихий еврей,Павел Ильич Лавут:
«Только что
вышел я
из дверей,вижу —
они плывут…»Бегут
по Севастополюк дымящим пароходам.
За день
подметок стопали,как за год похода.
На рейде
транспорты
и транспорточки,драки,
крики,
ругня,
мотня, —бегут
добровольцы,
задрав порточки, —чистая публика
и солдатня.У кого —
канарейка,
у кого —
роялина,кто со шкафом,
кто
с утюгом.Кадеты —
на что уж
люди лояльные —толкались локтями,
крыли матюгом.Забыли приличие,
бросили моду,кто —
без юбки,
а кто —
без носков.Бьет
мужчина
даму
в морду,солдат
полковника
сбивает с мостков.Наши наседали,
крыли по трапам.,кашей
грузился
военный ешелон.Хлопнув
дверью,
сухой, как рапорт,из штаба
опустевшего
вышел он.Глядя
на ноги,шагом
резкимшел
Врангель
в черной черкеске.
Город бросили.
На молу —
голо.Лодка
шестивесельнаястоит
у мола.И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба
коленаупал главнокомандующий.
Трижды
землю
поцеловавши,трижды
город
перекрестил.Под пули
в лодку прыгнул…
— Вашепревосходительство,
грести?-
— Грести!-Убрали весло.
Мотор
заторкал.Пошла
веселок «Алмазу»
моторка.Пулей
пролетела
штандартная яхта.А в транспортах-галошинах
далеко,
сзади,тащились
оторванные
от станка и пахот,узлов
полтораста
накручивая за день.От родины
в лапы турецкой полиции,к туркам в дыру,
в Дарданеллы узкие,плыли
завтрашние галлиполийцы,плыли
вчерашние русские.Впе-
реди
година на године.Каждого
трясись,
который в каске.Будешь
доить
коров в Аргентине,будешь
мереть
по ямам африканским.Чужие
волны
качали транспорты,флаги
с полумесяцем
бросались в очи,и с транспортов
за яхтой
гналось-
«Аспиды,сперли казну
и удрали, сволочи».Уже
экипажам
оберегатьсяпули
шальной
надо.Два
миноносца-американца
стояли
на рейде
рядом.Адмирал
трубой обвелстреляющих
гор
край:— Ол
райт. —
И ушли
в хвосте отступающих свор, —орудия на город,
курс на Босфор.В духовках солнца
горы
жаркое.Воздух
цветы рассиропили.Наши
с песней
идут от Джанкоя,сыпятся
с Симферополя.Перебивая
пуль разговор.знаменами
бой
овевая,с красными
вместе
спускается с горпесня
боевая.Не гнулась,
когда
пулеметом крошило,вставала,
бессташная,
в дожде-свинце:«И с нами
Ворошилов,первый красный офицер».
Слушают
пушки,
морские ведьмы,у-
ле-
петывая
во винты со все,как сыпется
с гор
-«готовы умереть мыза Эс Эс Эс Эр!» —
Начштаба
морщит лоб.Пальцы
корявой рукибуквы
непослушные гнут:«Врангель
оп-
раки-
нутв море.
Пленных нет».Покамест —
точкаи телеграмме
и войне.Вспомнили —
недопахано,
недожато у кого,у кого
доменные
топки да зори.И пошли,
отирая пот рукавом,расставив
на вышках
дозоры.17
Хвалить
не заставят
не долг,
ни стихвсего,
что делаем мы.Я
пол-отечества мог бы
снести,а пол-
отстроить, умыв.Я с теми,
кто вышел
строить
и местьв сплошной
лихорадке
буден.Отечество
славлю,
которое есть,но трижды-
которое будет.Я
планов наших
люблю громадьё,размаха
шаги саженьи.Я радуюсь
маршу,
которым идемв работу
и в сраженья.Я вижу-
где сор сегодня гниет,где только земля простая-
на сажень вижу,
из-под неекомунны
дома
прорастают.И меркнет
доверье
к природным дарамс унылым
пудом сенцаи поворачиваются
к тракторамкрестьян
заскорузлые сердца.И планы,
что раньше
на станциях лбовзадерживал
нищенства тормоз,сегодня
встают
из дня голубого,железом
и камнем формясь.И я,
как весну человечества,рожденную
в трудах и в бою,пою
мое отечество,
республику мою!
18
На девять
сюда
октябрей и маёв,под красными
флагами
праздничных шествий,носил
с миллионами
сердце мое,уверен
и весел,
горд
и торжествен.Сюда,
под траур
и плеск чернофлажий,пока
убитого
кровь горяча,бежал,
от тревоги,
на выстрелы вражьи,молчать
и мрачнеть,
и кричать
и рычать.Я
здесь
бывал
в барабанах стучащийи в мертвом
холоде
слез и льдин,а чаще еще-
просто
один.Солдаты башен
стражей стоят,подняв
свои
островерхие шлемы,и, злобу
в башках куполов
тая,притворствуют
церкви,
монашьи шельмы.Ночь-
и на головы намлуна.
Она
идет
оттуда откуда-то…оттуда,
где
Совнарком и ЦИК,Кремля
кусок
от ночи откутав,переползает
через зубцы.Вползает
на гладкий
валун,на секунду
склоняет
голову,и вновь
голова-луньуносится
с камня
голого.Место лобное-
для голов
ужасно неудобное.И лунным
пламенем
озарена мнеплощадь
в сияньи,
в яви
в денной…Стена-