Пауки в окне.
А у присяжных то же изумленье
В глазах застыло — тридцать пятый год.
Я их любила за единодушье,
За полную готовность присудить
Меня к чему угодно…
В инфаркте выносили прокуроров,
Десятки лет искали адвоката,
Он где-то был, вот здесь, почти сейчас.
И третье поколение конвойных
Винтовку лихо ставило к ноге.
Как хорошо теперь — защитник будет,
И можно, значит, беззаботно спать.
… … … … … … … … .
Нет, умер он от старости, и это
Был не он, а кто-то в маске…
Скамейка подсудимых… … . .
Была мне всем: больничной койкой
И театральной ложей…
… … … … … … … … .
Но, может быть, о ней уже довольно.
Я пропотелый ватник и калоши
Высокие — ношу тридцатый год.
И муху, что ползет по лбу, не сгонишь.
…У кого-то рождались дети, кто-то получал высокие награды
— кто-то умер, а я еще вдыхала дух махорки и крепкий душный
запах сапог солдатских.
… … … … … … … … …
… … … … … … … … …
И страшный голос протокол читал, и всем казалось — это человек,
а это черный рупор надрывался и повторял все те же тридцать фраз все тридцать лет.
Все помнили все это наизусть, все с каждою сроднились запятою.
Я защищаю
Не голос, а молчание мое.
… … … … … …
И я не знаю — лето за окном,
Иль моросит холодный серый дождик,
Иль май идет и расцвела сирень,
Та белая — что обо мне забыла,
Как все и всё…
… … … …
А я сижу — опять слюну глотаю
От голода. — А рупор говорит.
Я узнаю, какой была я скверной
В таком году, как после становилась
Еще ужасней.
… … … .
Как в тридцать лет считалась стариком, а в тридцать пять обманами и лестью
кого-то я в Москве уговорила прийти послушать мой унылый бред,
как дочь вождя мои читала книги и как отец был горько поражен.
… … … … … … … .
О сказочка про белого бычка!
Мне кажется, что тот бычок обязан
В моем гербе найти себе покой.
А после выступают стукачи…
Их было много, и они казались
Всех благородней, сдержанней, скромнее.
С каким достоинством, с каким уменьем
И… . . .они себя держали.